October 13th, 2015

spy

Волчица и Подрыв Устоев

602

Сегодня у нас было утреннее совещание в ставке верховного главнокомандующего в амбаре номер три, что по центру находится. В центральном места маловато оказалось, потому что шеф собрал всех офицеров, включая прапорщиков обоих полов. Такого ранее я у нас не припомню и рука у меня уже тискала кобуру, тревожно потея. Но все оказалось прозаично - нам предстояла всего лишь новая борьба.

- Товарищи офицеры. И прапорщики. Сегодня у меня болит и голова, и попа, поэтому я буду краток и строг. Еп нашу мать, хорошо тем, кто сирота. Однако, это не про нас. У нас с вами есть мать - Родина и отец.... вернее, отцов у нас много, это весь наш аппарат МО РФ. Для краткости я буду называть их всех просто - аппарат, чтобы избегать утомительных перечислений чинов и степени геморроя. Итак, наш отец Аппарат. В мудрости своей наши с вами родители повелели нам отныне бороться... С чем бы вы, родину вашу мать еп, думали, а?

Мы молчали, потерянные перед мощью его слова.

- Молчите? Так я вам скажу. Мы будем бороться с матом, епт! Не с тем матом, что вы топчете в спортзале в половом бессилии перепрыгнуть через козла, а с матом, как таковым явлением в нашем с вами великом и могучем русском языке.  Уфф.... Мне трудно говорить это, мысли путаются... Но долбоёбы в нашем мудром аппарате, который нас всех сотворил и поставил на страже, епали мне мозги два часа сорок две минуты этой простой и глубокой темой. Я потел. Я трепетал. От одной сука мысли о том, что не смогу больше говрить на языке Державина и Достоевского, Белинского и Тургенева, Толстого и, блять, князя, еп его, Вяземского! Это уму не постижимо!  Я им так и сказал - вы пилите хуй сук ствол, на котором сидим мы все, от только что вышедшего из-под маминой юбки рядового, до главкома, вы хоть понимаете, долбить все некому, что творите? Вы хотите, чтобы я, седой и побитый молью боевой конь, вот так просто взял и выкинул в генетическую пропасть многовековую историю нашей, блядь, словестности, нашего самосознания и наших воинских традиций?

Шеф вытер лицо платком и отпил из алюминиевого чайника, стоящего рядом с ним на столе.

И эти бамбуковые пидарасы, я не боюсь этого слова, товарищи офицеры... да, и прапорщики, говорят мне хором - да, Петр Николаевич, да, дорогой вы наш, отныне и навсегда, еп... ой, простите, мат становится у нас под формальным запретом. Вам будут выпущены и выданы специальные методички, в которых описано словозамещение матерных выражений, рекомендуемое к применению. Методички... На дворе 21 век, Марс ждет освоения, а там уже должны были яблони цвести, но нет... у них на уме методички. Все пытаются наши с вами непутевые отцы перешибить плетью обуха, да вот хуюшки. Как? Как, я вас спрашиваю? Как я должен выражаться, когда к нам прибывает обмундирование по госзаказу из города Воронежа, а на нем, простите, пуговицы есть, а вот дырок под них неудосужились проконопатить? Двести комплектов недешевой зимней формы! Дырок нет. Я охуел, когда мне доложили. Я превратился в член Македонского Александра. Я должен был позвонить на фабрику и сказать ее директору: "Дружочек, что же вы это, а? Сплоховали малость, милейший, Очки для пуговиц на наших кафтанах позабыли-с? Ай-яй-йя, нехорошо это, нехорошо!" Уверяю вас, это привело бы меня в ближайшее психо-неврологическое свободное заведение. Поэтому я просто его вые----л, пока из ушей не потекло, насколько это возможно по связи, и дело пошло. Приедут и проконопатят.

У нас хотят отобрать наш любимый швейцарский ножик, которым можно резать, пилить и ковырять любого, независимо от его дошкольного образования и места в жизни. Хотят кастрировать наш с вами словарь под самый корень, так их и разэдак, на законодательном уровне. И я вам приказываю - кастрироваться. Самостоятельно и неудержимо. Ищите альтернативы, новые пути и подходы. А я... Я, пожалуй, останусь при своих, и буду по-прежнему етить-колотить вразумлять вас так, как научили меня при СССР в Академии генерального штаба. Мне уже поздно стайл менять, у меня уже въелось под ногти, но вы, молодые офицеры... и да, прапорщики тоже, у вас еще все впереди, вам еще все пути открыты. И я верю, что скоро, я может и не увижу этого, но мои дети и внуки, да, застанут нашу армию обновленной, безматерной и с дырками для пуговиц на нужных блядь местах!  Но завещаю вам - храните это искусство командирской речи, передавайте из уст в уста будущим командирам, и если только коварный враг измыслит напасть на рубежи нашей матери-Родины, смело обнажайте этот сверкающий клинок великого языка и пусть над полем боя взметнется пламенной фигурой речи все то, что накипело в нашей душе.

Аминь.


И мы, со слезами на глазах, зааплодировали ему стоя.

ПС: необходимое пояснение к картинке. На самом деле, отрытое в гугле фото явилось пророческим не только по виду, но и по его истории. Эта торпеда, на которую смотрят так недоверчиво морские пехотинцы, выкинулась на берег в Арубе в феврале 1942 года. Уже отстреляная, она вроде бы безопасна для Большого корабля, но вполне способна убить людей, которые начинают с ней бороться. Что и сделала данная торпеда в марте 1942 года, подорвавшись в неумелых руках четырех морпехов. Все наглушняк.
kobayashi

Волчица и Семь минут в день

Семь минут в день.

[много моих букав]Как и многие дети прошлого века, они познакомились в интернете. В каком-то засаленном чате на краю руборда, в дизайнерской ветке. Тема была о шрифтах. Она искала декор, у него он был. Она скинула ему свой емайл, он написал ей письмо, она ответила, потом встретились. Они сидели на лавке в осеннем парке и его голова лежала на ее коленях, укрытых полами пальто. Ее руки перебирали его волосы, рассеяно и небрежно. Они молчали. Боялись спугнуть момент. Оба уже были пуганные.

Люди, что птицы. Взлетят, напуганные чьими-то поступками, словами, покружат, побьют крыльями, устанут, забудут и снова садятся на землю... Забывают страхи, обиды. Эти еще не забыли. Потому и молчали больше, чем говорили. У них впереди была масса времени, чтобы наговориться. И масса тем.

Жизнь странная и жесткая вещь, но эти двое каким-то чудом прикрывали друг друга от ее превратностей и жесткостей. Время лечило их обоих своей горькой микстурой, взимая плату за это лечение, как нерадивый доктор, раз за разом приходящий к больным, но не могущий ни излечить, ни убить их. Её крылья, тем не менее, зажили, сломанные кости в них срослись почти ровно, ей захотелось полета. Как когда-то раньше. Люди, что птицы, с земли всегда норовят взлететь. Он часто болел, много работал, почти впустую, и это утомляло их обоих. Его потому, что он был ей почти обузой, ее потому, что хоть все было и хорошо, но полета не было. Были обычные будни под низким сероватым небом и короткое лето среди глинобитных стен приморских поселков. А хотелось иного. Она была благодарна ему за все его время, но понимала - еще немного и ее крылья никода уже не удержат напор воздуха, ослабеют.

Когда его не было дома, она ушла. Она не могла сказать, не могла предупредить, считая, что так будет лучше. Просто исчезла. Вещи засунула к подруге в кладовку, до лучших времен. Ветер бился о ее колени, о кончики крыльев, трепал волосы. По идее ей должно было бы стать легче, но стало лишь хуже. На короткий час она смогла взлететь, но стекло и металл города оказались на редкость прочны. И непредвзяты. Она оказалась в больнице, снова одна, и цель все так же далека. Он ничего не знал, сперва звонил, искал, но через пару месяцев, получив от общих знакомых заверения, что она жива и здорова, он перестал. Долгов друг перед другом они наделать не успели, а прошлые списались за десят лет совместной жизни. Он переехал. Со скрипом стал налаживать быт, возвращать друзей, какую-то личную жизнь и подобие уюта. Минула зима. По одиночке они бороздили огромный город, лишь каким-то чудом не сталкиваясь нос к носу. Порой судьба разводила их на десять секунд, смеясь и плача над ними обоими.

Спустя год ей вдруг захотелось его увидеть, странное чувство, не то одиночество, не то привычка, отправило ее утром по тому же маршруту, по которому ходил на работу он. На эскалаторе внизу парамедики укладывали на носилки седую женщину в серой форме сотрудниц метрополитена. Пучок волос, заколки-невидимки, шапочка форменная и усталые руки с венами. Она подобрала с пола очки женщины и положила ей в карман формы. Холодная ладонь сжала ее запястье и она вздрогнула.

- У тебя есть семь минут. Именно столько длится спуск сюда с самого верха. Каждый день ты сможешь видеть его. Целых семь минут... Кроме выходных.
- Простите, что?


Ладонь разжалась. Ее уже уносили, развернув носилки головой вперед. Потерянная, она обернулась следом за ними и тут на эскалаторе увидела его. То же пальто, нелепый полосатый шарф, криво замотанный в спешке, в руке перчатки. Прическа стала немного другой. "Эй!" - она кинулась к нему, но стекло эскалаторной будки остановило ее порыв. Глухой удар и она снова оказалась.... внутри, на маленькой, жесткой банкетке эскалаторного поста на кольцевой. Он был в пяти метрах... , в трех, в одном, она видела его неровные виски, халтуру районной парикмахерской, в других он никогда и не стригся... Он смотрел в экран телефона, читая новости. "Он же сейчас упадет, растяпа!" - подумала она. Рука схватила эбонитовое горлышко микрофона и голос ее заметался в нутри бетонной трубы спуска:

- При сходе с эскалатора поднимайте полы длинной верхней одежды, смотрите под ноги, будьте внимательны и осторожны! - не своим голосом проговорила она и десятки людей встрепенулись, схватившись за резиновую ленту. Он неловко сунул трубу в карман и в последний момент соскочил на мрамор вестибюля. И, не обернувшись на нее, растворился в толпе. Она кинулась было за ним, но ноги не слушались, она билась, как птица внутри стеклянной будки, потом устала. Через час смирилась и уже довольно бодро покрикивала на назойливых нарушителей порядка. Вечером ее сменили, пожилая уже тетка в кацевейке поверх форменной тужурки. Недоверчиво оглядела ее с ног до головы. усмехнулась грустно:.

- Семеновна померла три часа назад, сказала, замену себе нашла. Ты штоль? Как звать?
- Я... Я не знаю, я тут случайно. Галя. -
пробормотала она в ответ на теткино бухтение.
- Мы все тут... того... случайно... Галя. Случайно ради семи минут в день. Семеновна вот отмучилась, а тоже все бывало сидит, смотрит вверх, ждет... Теперь-то уж точно увидится со своим, там все встречаются, говорят. Ладно, ты иди давай, иди, а то скоро мой уже пойти должен, ты будешь только мешать!

Тетка впихнулась в будку, нацепила очки в роговой оправе и пилотку, прокашлялась и взялась за микрофон.

Она рассеяно пошла по коридору на станцию, зашла в вагон, встала у двери. Створки сошлись, поезд тронулся. В мутном стекле на нее смотрело ее отражение - усталая женщина в серой форменке эскалаторной службы, пилотка, засунутая под малозначительный, замятый с одного края, погон. Из кармане торчали очки в роговой оправе. Ей показалось, что в волосах прибавилось седины, но это просто ее русые волосы бликовали в бегущем свете ламп тоннеля.

Утром она снова была в своей стеклянной клетке. Ради семи минут в день.